aut.volodihin

В сообществе российских историков сегодня сосуществуют два мира, живущих по принципиально разным правилам.

Первый из них существует на поле «публичной истории» и, в ряде случаев, функционирует как элемент проявления «мягкой силы» со стороны правительства, а также разного рода общественных движений, течений, групп. Выступления историков, принадлежащих этому миру, вроде бы на слуху. Они то и дело всплывают в неистовых спорах о «фальсификациях», в боях за историческую основу какой-нибудь идеологии, в схватках за и против «национальных мифов», «общечеловеческих ценностей» и т.п. Особенно сильный всплеск дебатов на исторические темы пришелся на осень 2016 года, и связан он с полемикой вокруг открытия памятника Ивану IV в Орле. Голоса историков звучат в масс медиа, в блогосфере, в области популярной литературы, но прежде всего именно в прессе, радио и ТV.

 

Чаще всего историки данного сообщества бывают востребованы в двух случаях:

Во-первых, когда отмечается какой-либо политически значимый юбилей. Так, например, в России четыре года назад отмечали два крупных юбилея: 200 лет победе над «Великой амией» Наполеона в Отечественной войне 1812 года, а также 400 лет освобождения Москвы от польско-литовских захватчиков. Открыли целый ряд памятников, во всех крупных городах прошли грандиозные торжества, большие благотворительные балы, были выпущены памятные золотые монеты, юбилейные награды и т.п. К проектам, связанным с празднованием, постоянно привлекались историки. Лейтмотив юбилея: поддержание образа сильной в военно-политическом отношении государственности в России, способной успешно спорить с Европой. Другой юбилей получил от государства значительно менее масштабную поддержку, видимо, в силу того, что связанная с ним эпоха Смуты связана с расколом общества и масштабными вооруженными движениями самого народа, а это не является удобной тематикой в условиях, когда правительство стремится добиться стабильности и социального единства в стране. Однако большое количество патриотических организаций поддержало юбилей 1612 года конференциями, шествиями; прошли выставки, вышло немало свежей исторической литературы. В данном случае основным мотивом было укрепление национального и православного идеала. Историки, опять-таки, были массово задействованы и в этих торжествах.

Во-вторых, когда обострение международной обстановки накладывается на хорошо известный широким массам исторический контекст. Так, например, воссоединение Крыма с Россией в 2014 году, а также недавний конфликт с Турцией моментально актуализировали контекст русско-турецких войн, которые велись с XVI столетия по XX и завершились на полях сражений Первой мировой войны. Так, например, весной 2016 года прошла большая научная конференция «100 лет взятию Трапезунда», собравшая имевшая немало известных историков и получившая широкий отклик в масс медиа.

Однако для участия в программах и проектах, связанных с разного юбилеями, торжествами, политически окрашенными дискуссиями, зовут относительно небольшой процент историков-профессионалов. Прежде всего, тех, кто попал в базы данных крупных органов масс медиа, является активно действующим блогером или как-то связан с разного рода общественными группами, а также с государственными учреждениями, ведущими идеологическую работу.А это, хотелось бы повторить, очень незначительный процент участников профессионального сообщества. Иными словами, тот мир историков, который, как говорилось выше, вовлечен в «публичную историю», невелик, он заведомо уступает по численности второму миру, о котором речь пойдет ниже.

Причин тому несколько.

Одна из них состоит в том, что немногие профессионалы готовы вести диалог с социумом не на языке академической науки, со всей ее сложностью, а на языке научно-популярном, научно-художественном, иными словами, адаптированном к потребностям и уровню восприятия массовой аудитории. В университетах риторика и логика преподаются студентам-гуманитариям лишь в виде исключения. Историк ученый относительно редко способен на письме использовать все богатства русского литературного языка, чаще он не выходит за рамки крайне утяжеленной,сциентизированной академической речи.

Другая причина: низкий престиж самой возможности публичного высказывания в среде профессиональных историков. Эта возможность ассоциируется с упрощением, профанацией исторического знания, каким-то «низким стилем» труда. Современное образование историка в высшей школе, а также настроения, царящие в академической науке, к сожалению, толкают ученых к отстранению от диалога с социумом.

В итоге место историка в области «публичной истории» нередко занимает дилетант: поверхностных публицист (в лучшем случае), журналист, а то и просто шарлатан или, по удачному выражению болгарского историка Ивана Илчева, «телевизионный гуру».

Второй мир историков связан с традиционной академической наукой. Весь он живет на скудные государственные деньги, однако отдача, которую он способен обеспечить государству, да и сам запрос государства к исторической науке до предела размыты и по масштабам, и по конфигурации.

Государство не основывает какой-либо деятельности на статьях и монографических работах профессиональных историков. Оно не приглашает их в качестве консультантов для решения каких-либо социальных и культурных вопросов, помимо, быть может, обоснованности некоторых юбилеев да сооружения памятников.
Изредка оно отправляет вниз по инстанциям запросы, на которые историкам приходится отвечать, составляя экспертные записки. Оные записки подшиваются к делу, прибавив ему символическую научную обоснованности, но никак не используются. Чаще всего правительство не будет использовать данные, полученные трудом профессиональных историков, для внесения каких-либо корректив в долгосрочные стратегии, идейное наполнение политического курса или работу административного аппарата. В научных статьях и монографиях оно не нуждается и готово использовать труд историка, главным образом, для подкрепления второстепенных элементов идеологической политики.

Очень верно для наших дней звучат слова, сказанные когда-то В.О. Ключевским: «Политика должна быть не более и не менее, как прикладной историей. Теперь она не более как отрицание истории и не менее как ее искажение».
Таким образом, современный историк принимает на себя роль живого элемента декораций.

Кому же тогда адресуются научные работы? Если они не нужны государству, то, вероятно, в них есть иной смысл, никак не связанный с практическими надобностями правительства.

Весь строй, язык, композиция академических произведений и весь их полемический задор – если он есть, конечно, -- свидетельствуют об одном: подобные тексты адресованы другим специалистам по теме, заявленной в заголовке. Только им, и никому, кроме них. Давно сложился академический этикет, позволяющий, при соблюдении определенных традиций, языковых норм и ритуалов, связанных с научно-справочным аппаратом, ввести текст в научный оборот. Порой – вне зависимости он его качества и от объема приращенных знаний.

Современный историк пишет для десяти серьезных специалистов по его теме, двадцати специалистов несерьезных, пятидесяти специалистов по смежным областям, а также сотни студентов и аспирантов, пишущих курсовые/дипломные/кандидатские. Удивительно то, что в научном сообществе до сих пор вызывают негодование низкие тиражи научных изданий. Правда состоит в том, что научное издание, если оно не принимает вид справочника, необходимо ограниченному списку людей -- от ста до трехсот человек, очень большой успех – если для тысячи. РГНФ поддерживает грантами публикацию книг тиражом 300 экземпляров, не более того.В продажу поступает ничтожная доля научной продукции, а действительно продается совсем уж смешной ее процент.

Что же касается авторитетных сетевых порталов, связанных с исторической тематикой, то их до крайности мало и, кроме того, они не гарантируют профессионалу, решившему разместить там свой материал, какой-либо финансовой отдачи от его работы.

Остается резюмировать: пока современный историк адресует свои труды одним только коллегам, работа по специальности дает ему весьма скромные возможности для творческой реализации. В то же время, между его работой и нуждами социума разверзается пропасть, становящаяся все шире и шире.

Фактически, дети оставленные отцом, заперлись в детской и развлекают друг друга интересными беседами.
Не-специалист равнодушен к научным трудам и обращается к ним весьма редко. Точнее сказать, в исключительных случаях. А когда наступает подобный «исключительный случай», то интересующийся историческими знаниями человек-со-стороны, сталкиваясь с профессионально сделанной монографией, мало понимает в ней, да еще и дает ей порою самое превратное толкование. По страницам популярных журналов и газет, а еще того больше по блогосфере кочуют фразы известных исследователей, вырванные из контекста, искаженные сокращениями, пересказанные до неузнаваемости… Только ленивый не делает из них чучело для битья.

Самая большая проблема современного научного сообщества историков состоит не в том, что государство финансирует его нанопорциями, и не в том, что госструктуры не интересуются результатами научной работы. И даже, по большому счету, не в том, что академическое книгоиздание усохло до неприличия. Гораздо хуже другое: история, хотя и числится общественной наукой, с обществом встречается только на уроках в школе и на вузовских лекциях. В остальном между ним и исторической наукой – малопроницаемая стена.

Таким образом, второй мир в сообществе историков живет в состоянии, когда живая связь с внешним миром у него фактически перерезана.

Возникает проблема переадресации труда историка. Необходимо восстановить связь между профессиональным сообществом и социумом. Но пока, как уже говорилось выше, мир историков, задействованных в «публичной истории», весьма немноголюден.
Что препятствует этой переадресации? Что не дает сделать дом истории удобным для общества?
Как ни печально, прежде всего, -- навыки научного академического письма.

С древности труды историков были предназначены для всей образованной, «книжной», говоря языком Средневековья, части общества. Плутарх, Тацит, Светоний, Псёлл, Нестор трудились не для немногочисленной страты высокоученых людей. Их творения мог легко воспринимать человек, и не имеющий утонченных философских навыков.

Карамзина, Соловьева, Ключевского могла читать вся образованная Россия. У Виппера, Платонова и Лаппо-Данилевского была гораздо более скромная аудитория. Но и они могли быть интересны публике, когда писали, примеряясь к ее вкусам. Например, монографии Виппера и Платонова, вышедшие в начале 1920-х почти одновременно и получившие одно название – «Иван Грозный» -- сделаны были так, что читались русскими интеллектуалами с колоссальным вниманием. Ими интересовались люди, стоящие бесконечно далеко от проблем исторической науки.

А потом – как отрезало. Язык омертвел, образность исчезла.

Советская эпоха нанесла гуманитарной сфере страшный вред. Историков, философов, филологов заставили говорить языком точных и естественных наук. Затем распространили «правила игры» этих наук на историю и принудили историков строить свои труды в полном с ними соответствии. Затем разработали единый «этикет» требований к монографиям. Стало необходимым подгонять под него результаты научной деятельности. Стало необходимым излагать тему каким-то усредненным, обезличенным, тусклым языком, одним на всех. Распространение математических методов в исторических исследованиях дало серьезный положительный результат. С этим грешно спорить: сколько отличных работ вышло под сенью клиометрии! Но в то же самое время литературно-философский багаж историка резко сократился. Осведомленность его в конфессиональных вопросах вообще устремилась к ничтожно малым величинам. Специализация, безжалостным цепом раздроблявшая общегуманитарную сферу на ничтожные загончики, лишила его широты кругозора, умения мыслить масштабно, подниматься над уровнем фактографии и видеть исторический процесс с высоты птичьего полета. У гениального В.В. Кожинова хватало смелости сказать: «…всеобщая тяга к специализации, дифференциации знания привела в конце концов к отчуждению филологии и истории. Был бы, кончено, совершенно неосновательным призыв вообще отказаться от специализации, но так или иначе дальнейшее плодотворное изучение истории русского Слова… немыслимо без восстановления теснейшей связи с современной исторической наукой». Но большинство перестало видеть, какую можно провести связь между «разными научными дисциплинами».

Здесь надо сделать важную оговорку: думается, процессы этого омертвения, перехода к методикам и методологиям, характерным, скорее, для естественнонаучных и точных дисциплин (а также последующая перемена языка изложения) характерны не только для России, но и для западной науки.

Отсюда результат:

1. Современный историк плохо владеет литературным русским языком, а сухая, тяжелая, затерминизированная «академщина» за пределами научного сообщества выглядит отвратительно;

2. Современный историк не умеет построить в своем сознании образ собеседника, с которым он ведет диалог через свою статью или книгу;

3. Современный историк не очень интересуется тем, насколько востребована в обществе сфера его исследований, и слабо не ориентируется в тематике, вызывающей острый общественный интерес;

4. Современный историк не знает и часто не желает знать механизмов коммерческого книгоиздания, да и вообще правил, по которым историческое знание функционирует за пределами научного сообщества;

5. В странах Восточной Европы существует дополнительная проблема: старшее поколение историков не имеет довольно скудный багаж в вопросах религиозно-философских, поскольку в свое время получило в этой сфере в основном узконаправленную марксистскую подготовку.

Так вот, всё это – пробелы в образовании, знаниях и навыках «армии историков», препятствующие полноценной адресации их трудов обществу.

Сегодняшним историкам требуется больше искусства, больше культуры, больше литературы, а им продолжают давать больше математики и «наук о земле».

Историка надо элементарно учить правильно, связно, красиво говорить и писать. Это ведь Ключевский понимал: «Тяжелое дело -- писать легко, но тяжело писать – легкое дело!» Ныне косноязычие ученого человека, пусть бы и гуманитария, порой преподносится как добродетель: дескать, отринув суетный «журнализм» старый специалист «подлинно научно» ворочает булыжники неподатливых слов… История всегда была общественной наукой. Она не имеет смысла вне интеллектуальных запросов социума. Но как может современный дипломированный специалист полноценно работать со своей аудиторией, если он не владеет азами техники публичного выступления? Да еще связно, удобочитаемо – хотя бы удобочитаемо! – выражать свои мысли на письме…

Студент-историк, как правило, не понимает логику построения доклада, он не умеет хронометрировать речь, у него начисто отсутствуют естественные – для его специальности – познания в области ораторского искусства. Худо уже то, что он чудовищно разочаровывает людей, интересующихся знаниями о прошлом. Но гораздо опаснее другое: на должности преподавателей в гуманитарных и даже специальных исторических факультетах/кафедрах приходят люди, для этой работы непригодные по критерию культуры речи. Это занижает планку требований к вузовскому преподавателю и оставляет у студента ложное впечатление, будто умение правильно и логично выступать на публике (в частности, преподавать учебные курсы) не является безусловной необходимостью для к профессионалу.

Вывод: необходимо, прежде всего, восстановление общегуманитарных навыков, присущих историкам прошлого; кроме того, важно поднять престиж публичного высказывания в среде историков-профессионалов, иными словами, усилить желание опробовать свои силы в областях, связанных с «публичной историей», побыть Плутархами, Светониями, Псёллами, Ключевскими. Этот процесс идет: реальность заставляет следовать историков этим путем, но пока изменения происходят весьма медленно.

Современный историк, ищущий диалога с широкой аудиторией, должен самостоятельно поработать над своим интеллектуальным арсеналом. Ему следует овладеть русским литературным, освоиться в общении с издателями, понять, что из сферы его исследовательской активности может заинтересовать многотысячные группы не-специалистов и заняться философским самообразованием.

Но, пожалуй, главное умение, без которого всё остальное обесценивается, это способность четко видеть, кому именно адресуется книга или статья. А это значит, как уже говорилось, -- нарисовать для себя образ собеседника, с которым предполагается установить диалог через текст. И неважно, что это за текст – книги ли, статьи ли, публичной леки ли, высказывания ли в телеэфире. Лишь увидев этот «образ собеседника» в деталях, историк сможет до конца определить, как и о чем следует ему разговаривать.

Запросам «аудитории-адресата» должны быть полностью подчинены лексика и весь строй языка, выбор тем, способов их изложения и уместных для данного случая литературных приемов. Самая верная стратегия в подобном случае -- определить, зачем понадобится предполагаемой аудитории новый исторический текст, как она сможет им воспользоваться, удовлетворяя интеллектуальные запросы.

Работая в этом ключе, историк обосновывает свою претензию быть прочитанным, быть услышанным.

Это на профессорской кафедре он играет роль господина и повелителя. Студенты обязаны внимательно слушать лектора и хорошенько усваивать сказанное, поскольку им еще предстоит сдавать экзамены. Сталкиваясь со строптивыми читателями, которые вовсе не обязаны фокусировать на чьих-то текстах свое внимание, историк теряет монарший статус и сходит с кафедры. Он может установить с читательской аудиторией отношения равного, собеседника.

Тогда у него появляется шанс не только и даже не столько поучаствовать в общественно-политических баталиях современности, сколько получить канал для высказывания, рассчитанного на широкую аудиторию культурных людей.

Любые обстоятельства могут повторяться в истории бесконечное количество раз. Значит, сведения о том, как вели себя в них люди прошлого, остается настоящей драгоценностью для современного человека. Он может использовать чужой духовный опыт как своего рода «кирпичики», сознательно выстраивая собственную личность и собственную судьбу. А живым «передаточным звеном» этого опыта и становится историк. Притчевость, содержащаяся в жизнеописаниях людей прошлого, – если, конечно, уметь извлекать ее осознанно, со всем инструментарием современной науки – никогда высокой цены не потеряет.

Конечно, входя в первый мир историков, в мир, так или иначе связанный с «публичной историей», профессионал начинает работать в отсветах политического процесса и теряет надежду на то, что ему удастся, как надеялись еще в первой половине-середине XX столетия, понять глобальные закономерности истории, объяснить настоящее и предложить достоверные модели будущего. Точно так же ему не суждено повлиять на решения правительства даже в самой малой степени, и он это знает. Его труд не совершит никакого переворота в науке. Но историк может оказывать важные интеллектуальные услуги своему современнику. И в этом состоит главный смысл переадресации его труда: по собственному выбору быть полезным отдельной личности, смиренно послужить ей. «Смирись, гордый человек…»

Десять лет назад очень хорошо сказал об этом известный историк и публицист С.В.Кизюков: «Цель исторической науки вовсе не состоит в том, чтобы предсказывать будущее. Этот ныне успешно опровергаемый лозунг, этот прагматический взгляд инженера-большевика или советского “физика” 60-х гг. – просто короткая дань моде эпохи технологий. История, рассказывая “историю”, организует информацию – и в этом состоит его великая, почти что жреческая роль в современном мире, поскольку лишь структурированное знание о прошлом спасет человека от “ужаса бытия”. Здесь, впрочем, у каждого свои способы спасения. Дело историка – не “подбор фактов”, не “предсказание”, не “критика источников”, и уж тем более не какое-либо “открытие законов истории”. Его труд – рассказывать истории о прошлом, оперируя знакомыми всем категориями, укладывая материал в понятные человеческому сознанию формы. Это значительно более благородная задача, чем все вышеупомянутые “псевдозадачи”».

***

Сумма всех устойчивых форм адресации обществу, какие может использовать профессиональный историк, может быть условно названа социсториейили публичной историей. С социальной историей или, тем более, социально-экономической историей тут нет никакой связи. Речь идет о другом: «аудиторией-адресатом» социсторика служит не государство, не учащиеся и не научные круги, а весь социум, или, как минимум, совокупность интеллектуалов, интересующихся знаниями о прошлом. И выбор аудитории производится осознанно – со всеми вытекающими последствиями. Именно подобная адресация и является сущностным определением для социстории или, иначе, публичной истории.

По условиям нашего времени работа социсторика может быть приравнена к работе историка чисто академического, никогда не выходящего за пределы традиционного научного историописания. Они нужны исторической науке в равной степени: один служит ее творцом, другой – ее рупором, связывающим науку и общество. Превосходно и достойно всяческого уважения, когда один человек соединяет в себе качества социсторика и академического исследователя. Но практика показывает, что подобное счастливое сочетание весьма редко случается. Значит, носителям двух этих, столь разных, дарований необходимо большое взаимное уважение.

Друг без друга они слабы, вместе же сильны, поскольку взаимно дополняют друг друга.

Увеличение количества социсториков, переход значительной части «академических профессионалов» в сферу социстории, или, иначе, «публичной истории», будет означать то, что История – именно так, с большой буквы, -- возвращает себе естественные функции, временно утраченные в XX столетии. Это работа на отдаленную перспективу, но здесь нет ровным счетом ничего недостижимого.

источник: личный блог автора